Для связи:
Полный текст интервью Бетти Эриксон о Милтоне Эриксоне
Добро пожаловать.
«Добро пожаловать. Я горжусь, что с нами Бетти и Ален Эриксон. Это не семинар и не тренинг — это событие. Вы отобраны как небольшая аудитория, потому что Бетти и Ален поделятся воспоминаниями об отце — молодым, энергичным, живым, но тогда ещё неизвестным».
Бетти Эриксон:
На протяжении многих лет я начинаю свои семинары со списка правил жизни отца. Потому что то, как сегодня изображают папу, вызывает во мне возмущение. Его представляют чуточку сумасшедшим, метафоричным, нежным, хрупким человеком, который никогда не был напористым и всегда говорил, что делать. Перед этой встречей я говорила со старшим братом. Он просто посмеялся и сказал: «Это не тот отец, с которым вырос я. И не тот, с которым выросла ты».
Диета, которая не нужна.
Когда мне было чуть за тридцать, я сидела у папы в гостях на подлокотнике его кресла. Он читал газету. Я сказала: «Папа, если ты такой замечательный психолог, почему не можешь дать мне диету, чтобы я похудела?» Он опустил газету, серьёзно посмотрел на меня и спросил: «Ты действительно хочешь диету, которая поможет похудеть?»
Я смутилась и ответила: «Нет».
Он снова поднял газету: «Вот и славно».
Игра со снегом.
В детстве папа обожал ходить в школу зимой по снегу. Он вставал очень рано, пока снег ещё девственно чист, чтобы быть первым. Но он шёл не по прямой, а постоянно менял направление — делал путь всё более извилистым и долгим. Затем прятался и наблюдал за людьми. Ему было интересно: как далеко он должен петлять от ворот школы, чтобы люди наконец перестали идти по его тропе и проложили свой собственный, более короткий путь? Он делал это год за годом. И это один из компонентов гениальности. Как говорил Эдисон: 1% вдохновения и 99% пота.
Детство в хижине и крытый фургон.
Папа был вторым из девяти выживших детей. Он родился в хижине с земляным полом, пристроенной к горе — так не пришлось строить заднюю стену, а гора служила отличной теплоизоляцией. Его отец был серебряным рудокопом. Когда папе было пять лет, мать решила, что в Неваде детей должным образом не обучить. Семья отправилась в крытом фургоне в Юту, а оттуда на поезде в Висконсин. Папа очень обрадовался: все ехали на Запад в фургоне, а он поехал на Восток. Это метафора всей его жизни — он всегда был уникален.
Полиомиелит и зеркало.
Он заболел полиомиелитом тем летом, когда окончил среднюю школу. Это изменило его жизнь.
Вот правдивая история, которую он рассказывал всю жизнь. Доктор сказал его матери: «Ваш сын не увидит утреннего солнца». Папа подслушал это и подумал: как врач может говорить матери такие жуткие вещи? Он попросил поставить в его комнате комод с зеркалом определённым образом — так, чтобы видеть восход и закат. Не уверена, что мать понимала зачем. Но он собирался доказать врачу, что тот неправ.
Сила воли: история моего отца.
Спустя чуть больше года после перенесенного полиомиелита он дожидался, пока все уйдут, переворачивал свою инвалидную коляску и полз по скошенным полям, где оставалась лишь острая стерня. Он упрямо двигался вперед, пока совсем не выбивался из сил. Когда он рассказал мне об этом, я не запомнила своего ответа, но одна его фраза врезалась в мою память навсегда. «Я хочу быть сильным, здоровым, хочу снова ходить», — говорил он. И когда ты чего-то страстно желаешь, нет ничего невозможного. Меня поразило, что ради своей цели он был готов абсолютно на всё. В детстве я совсем не понимала, что мой отец — инвалид. Я просто привязывала его ноги к педалям велосипеда обычными резинками, потому что иначе они соскальзывали, и мы ехали. Настоящее осознание пришло лишь в день моей свадьбы. Мы пошли к алтарю, я попыталась поймать ритм свадебного марша, но отец никак не мог идти со мной в ногу. Я растерянно посмотрела на него, а он тихо произнес: «Я не могу». И в ту секунду меня пронзила мысль: «Боже мой, мой отец ведь инвалид».
Ранние размышления и учеба.
В своих дневниках он часто размышлял о людях и о ценности времени. Он писал, что время — единственный наш истинный ресурс, который мы так беспощадно тратим на пустяки. Отчасти это понятные мысли двадцатилетнего юноши, ищущего смысл жизни. Но с другой стороны, в них была поразительная, зрелая наблюдательность. Он не просто смотрел на людей — он видел их суть, анализировал и фиксировал это на бумаге. Именно поэтому он так рано осознал губительность чрезмерной опеки. Он описывал женщину, которая настолько оберегала свою дочь, что лишала её полноценного опыта взросления. Удивительно глубокая мысль для столь молодого парня. Позже он поступил в колледж и совершил своё знаменитое путешествие на каноэ, о котором, впрочем, никогда не распространялся без лишних расспросов. Все эти годы он вёл подробный дневник на французском языке. Ни я, ни кто-либо другой не открывали его вплоть до самой его смерти. Удивительно, как отчетливо проступает сильная личность сквозь строчки этого простодушного, искреннего мальчика. Семья его была бедной, фермерской. Когда жена дяди Джулиуса предложила оплатить отцу учебу в колледже или медицинской школе на его выбор, он растерялся. Папа и его любимая сестра совершенно не знали светских манер. Чтобы не опозориться в городе, отец пошел в библиотеку и взял книгу по этикету. Там было написано: «Джентльмен, нанося визит, обязан быть в шляпе и перчатках». Они с сестрой тут же отправились в лавку и купили то единственное, на что хватило денег — простые белые хлопчатобумажные перчатки с вязаными манжетами. В таком виде он и приехал к дяде. Когда в доме распахнулась дверь, дворецкий со всей учтивостью принял его скромную соломенную шляпу, аккуратно вложил в нее эти рабочие белые перчатки и унес на серебряном подносе так, словно это был самый обычный день. Папу эта сцена согревала до самой старости: его встретили как равного, как настоящего джентльмена. Из этой истории можно делать любые выводы. Кто-то скажет, что мир полон добрых людей, ведь ему дали стартовый капитал. Но дядя дал только деньги на учебу — и на этом всё закончилось. Через всё остальное отец прошел абсолютно сам. Он даже содержал студенческий пансион, чтобы иметь хоть какую-то крышу над головой и содержать себя. Он сам выгрызал свое право на жизнь, и я ни в коем случае не хочу умалять его заслуг.
Пища для выживания.
В молодости отцу приходилось непросто. Богатым студентам, которые могли позволить себе жить в одном пансионе с ним, он всегда твёрдо говорил: «Еда — это просто еда, я могу съесть всё что угодно». Они были молоды, беспечны и постоянно подшучивали над ним. Студенты смешивали самые разные, порой совершенно несовместимые продукты в отвратительное месиво, а потом спорили и забивались на деньги: станет ли папа это есть? Только представьте, каково это — переступить через свою гордость, чтобы есть эту гадость. Смешать зелёную фасоль с шоколадом… Всё в одну тарелку. Как можно было на такое пойти? Отец рассуждал исключительно прагматично: «Еда есть еда. Она всё равно попадёт в желудок и там перемешается». И ведь он был прав, это чистый факт. Но главный урок, который я вынесла из этой истории, в другом: если ты чего-то страстно хочешь и тебе нужно выжить — ты сделаешь ради этого всё. Ты просто берёшь и делаешь.
Прошлое отца и первая семья.
О его первой жене, Хелен, я знаю немного. В нашем доме это не было запретной темой, просто прошлое казалось неважным — мы жили настоящим. Когда папа ушёл от неё, моей сестре Кэрол было всего два года, Лэнсу — пять, Берту — семь, а Ви — восемь. Совсем малыши. У Берта осталось много воспоминаний о матери, у Лэнса они были очень смутными, фрагментарными, а Кэрол, конечно, не помнила ничего. Отец принял тяжёлое решение: он уехал в Мичиган и забрал детей с собой. Ему отдали единоличную опеку, что для судов тех времён было поразительным, почти невозможным случаем. Позже, когда мне было за двадцать, отец рассказал мне, почему так вышло. Оказывается, отец Хелен на суде дал показания против собственной дочери. Папа всю жизнь был искренне и глубоко благодарен своему бывшему тестю за то, что тот честно выступил на стороне зятя и помог ему оставить детей у себя.
Невероятная история любви.
История знакомства отца с нашей мамой довольно известна в семье, но она каждый раз поражает меня. Это случилось на научной конференции в Университете Уэйна. Мама пришла туда со своим старшим братом — она тогда изучала психологию. Папа случайно посмотрел в окно, увидел её, идущую по улице, и уверенно произнес коллеге: «Вот на ком я женюсь». Приятель удивлённо спросил его: «И как её зовут?» Папа ответил: «Не знаю, но я выясню». Если вы сомневаетесь в том, насколько убедительным, харизматичным и проницательным мужчиной он был, просто послушайте, кем была мама. Она росла очень домашней, защищённой от мира девушкой. Средний ребёнок в строгой семье уважаемого адвоката и учительницы школы для глухих. Мама была настолько далека от быта, что за всю свою жизнь до замужества ни разу не приготовила ни одного блюда. Отец же был почти на 15 лет старше неё, после перенесённого полиомиелита ходил с тростью, и у него на руках было трое маленьких детей от первого брака. Абсолютно немыслимый союз для её круга. Но в день своего выпускного в колледже мама просто села к нему в машину, и они сбежали, чтобы тайно пожениться. У неё не было с собой ничего, кроме одежды, которая была на ней в тот момент. Только через три дня она осмелилась вернуться в родительский дом, чтобы забрать вещи из своей комнаты. Для меня это величайшее доказательство силы любви и невероятного дара убеждения, которым владел мой отец. Только представьте: сделать шаг в полную неизвестность! Хрупкая девушка, которая никогда не стояла у плиты, в один миг стала матерью для троих чужих малышей. И она потрясающе справилась с этим.
Врач, который нарушал правила.
Официальная медицинская организация и коллеги-психиатры его откровенно не любили. Он совершенно не вписывался в их рамки: не следовал академическим инструкциям, не искал одобрения начальства и играл только по собственным правилам. Да, мы в семье знали: папа нарушал все мыслимые каноны. Отец мог взять пациента и поехать с ним на прогулку в парк Энканто или на рыбалку. Иногда он и вовсе селил пациентов у себя дома или занимал для них комнаты в соседнем пансионе. Для традиционной, консервативной медицины того времени это было чистой ересью. Из-за своего подхода он оставался одиночкой, у него почти не было близких друзей среди местных врачей в Финиксе. Но его жизнь всё равно была удивительно насыщенной и полной. Помню, как уже взрослой я пекла торты на дни рождения для его пациентов. Тогда я даже не задумывалась, зачем это делаю — папа просил, мне было несложно, это приносило радость. Только годы спустя, оглядываясь назад, я поняла всю глубину его замысла. Это были глубоко одинокие, сломленные люди, которым за всю их жизнь никто никогда не пёк праздничного торта. Отец лечил их человечностью. Я искренне верю, что преподавание гипноза и гипнотерапии было истинным смыслом его жизни. Отец всегда искренне удивлялся, почему мир знает его как великого психотерапевта, но упускает из виду как специалиста по гипнозу — ведь именно исследованию транса он посвятил всего себя.
Высшая форма общения.
В кабинете отца не было ни одного пациента, который не служил бы для него источником искреннего профессионального интереса. Переступая порог папиного кабинета, вы тем самым давали негласное согласие учиться у него. А лучший способ учиться у Милтона Эриксона — это находиться в трансе. Отец довёл до совершенства то, что я считаю одним из его величайших даров миру — натуралистический, или повседневный транс. Этот транс обладал всеми свойствами глубокого классического гипноза, но возникал совершенно незаметно, прямо в процессе обычной беседы. Отец подробно объяснил этот феномен, он именно так учил и именно так исцелял. Это и была главная причина, почему он мог побуждать людей совершать поступки, которые со стороны казались безумием — например, выполнять странные терапевтические ритуалы со своей кроватью перед сном. Однажды я спросила его напрямую: «Папа, как тебе удается заставлять пациентов делать все эти странные вещи?» Он ненадолго задумался и ответил очень просто: «Они делают то, что я говорю, потому что чувствуют: я искренне забочусь об их благополучии. Они знают, что я мастер своего дела, и уверены, что я поступаю правильно ради них». Я убеждена: создать такой уровень абсолютного доверия в другом человеке без транса невозможно. Потому что транс — это и есть высшая форма общения. Палец и луна Его семинары и лекции по всему миру имели колоссальный успех. Благодаря им у отца появились преданные коллеги и единомышленники повсюду. Это компенсировало ему отсутствие друзей в самом Финиксе, где он и не пытался их завести. Местное медицинское сообщество было слишком ортодоксальным, отец принципиально не играл в их игры. Люди постоянно донимали его расспросами: «Что такое гипноз? Что именно вы делаете? Каковы ваши техники?» Многие потом жаловались: «Ваш отец никогда не отвечал на прямые вопросы!» Это неправда. Он отвечал. Но он игнорировал лишь те вопросы, ответы на которые обрастали бы ложными смыслами и искажениями в головах спрашивающих. Грегори Бейтсона и папу связывала многолетняя дружба. Бейтсон направлял к нему на обучение толпы своих лучших студентов. Однако спустя годы Грегори с горечью признавался, что порой жалел об этом. Многие ученики усваивали лишь внешнюю форму метода, полностью упуская его суть. Это очень похоже на известную притчу в дзен-буддизме: когда учитель указывает пальцем на луну, глупый ученик смотрит на палец, а не на саму луну.
Миф о «магии» и разрушение метода.
Поскольку многие студенты забывали смотреть на луну, они пытались превратить папины действия в сухую технику. Они никак не могли понять: отец учил их вовсе не техникам. Он учил их мастерству, умению видеть человека. Дело ведь не в том, как именно я показываю на луну, и не в моей руке. Дело в самой луне. Грегори Бейтсон видел, что многие его студенты совершенно неправильно всё поняли. Среди тех, кто проявил огромный интерес к методам отца в начале семидесятых, были Ричард Бэндлер и Джон Гриндер. Я не знала их близко. Это был 1972 год, у меня только что родилась дочь, и я приехала в Финикс, чтобы показать малышку родителям. Бэндлер и Гриндер оказались там в то же самое время. Мне даже довелось мельком попасть на самую первую видеозапись, которую они тогда сделали для своего исследования. Их главная идея, о которой немногие знают, заключалась в том, чтобы досконально изучить гениев, разложить их сильные стороны по полочкам и продавать эту «гениальность» массам. Что само по себе — чистый оксюморон. Гениальность невозможно поставить на конвейер. Отец, к слову, вообще не хотел, чтобы его записывали на видео. Наш близкий друг Герб в итоге едва уговорил его. Он сказал папе: «Если ты не позволишь нам сделать хорошую, качественную запись сейчас, то потом кто-нибудь другой снимет тебя кое-как, и профессионального архива просто не останется». Папа отнекивался: «Я слишком стар для этого». Он не хотел этих конвейерных съёмок, потому что понимал: камера не передаёт его настоящего. В итоге они записали сеансы транса на плёнку и начали скрупулёзно анализировать каждое его действие. На мой взгляд, именно тогда началось великое искажение и порча его наследия. Они брали каждое его предложение, разбирали по косточкам, сокращали и пытались доказать, будто абсолютно каждое папино слово имело колоссальный скрытый смысл. Папа был гением, это так. Но далеко не каждое его слово было судьбоносным. Большая часть его речи в трансе была тем, что сам он называл «шаблоном забалтывания» (patter). Это классический приём иллюзиониста: ты просто говоришь, чтобы отвлечь сознание пациента от своей истинной цели. Ты создаёшь приятный фоновый шум, терапевтическое пространство, чтобы подсознание человека могло спокойно выполнить нужную работу. Да, это многоуровневый процесс. Но повторюсь: в нём не было тайного смысла в каждом слове. Создатели НЛП уверяли, будто понимают папу лучше, чем он сам себя понимал. Это абсолютная неправда. Они его не понимали. Папа никогда бы не согласился с их выводами. Я лично наблюдала за ними в Финиксе во время съёмок и видела, как они конструируют теории, которые вообще не соответствовали действительности.
Легенда о мгновенном исцелении.
Ещё один огромный миф, окутавший имя отца — это так называемая «краткосрочная терапия». Сегодня модно писать, будто Эриксон исцелял людей щелчком пальцев, за один-два сеанса. Наша мама всегда глубоко возмущалась, когда слышала подобное. У отца было колоссальное, феноменальное терпение. С подавляющим большинством своих пациентов он работал годами, невероятно усердно и долго. Сказки о том, что человек приходил к нему со столетней травмой, а через час уходил абсолютно здоровым — это просто красивая легенда. Миф. Я помню, как одни и те же люди приходили в его кабинет год за годом. Я могла не знать их имён и диагнозов, но видела, сколько сил папа вкладывал в каждого. Пациенты были самыми разными. Кто-то из них так и не исцелился до конца, но отец помогал им настолько, насколько это вообще было под силу человеку. Как однажды сказал мне сам папа: «Всю тяжёлую работу пациенты должны сделать сами. Я лишь показываю им путь». И когда в спорах о 70-х годах мне говорят: «Тебя тогда не было рядом, ты жила своей жизнью и растила детей, ты не изучала его работу», я отвечаю: я видела изнанку его труда с самого детства. И я слишком хорошо знаю разницу между моим настоящим отцом и тем плакатным, мифическим образом, который из него попытались сделать. Кто знает отца лучше? Когда люди рассуждают о том, откуда я могла знать как мой отец выработал свой уникальный метафорический язык мышления, мне хочется спросить их в ответ: по какому праву вы сидите здесь и судите о моих отношениях с ним? Вы приехали к нему поучиться на неделю и решили, что разгадали его? Я знала его сорок лет — вплоть до самого дня его смерти. Так кто из нас знает его лучше? Мне заявляют, будто в семидесятые годы меня не было рядом. Опомнитесь, в 1970 году мне было далеко не два года! У меня был муж-военный, и когда его не стало, угадайте, куда я вернулась? Домой, к отцу. Я никогда не прекращала общаться с ним. Я знала своего отца в сороковые годы. Я знала его в пятидесятые — тогда я была подростком, и у нас случались размолвки, как это бывает во всех семьях, но я была рядом. Я знала его в шестидесятые и семидесятые. Он был моим отцом. По какому праву вы вообще задаёте мне подобные вопросы? Отец никогда не отгораживался от меня. Напротив, вся история моего замужества и возвращения домой была им срежиссирована, словно партия для симфонического оркестра, где он сам виртуозно выступал в роли дирижёра. Можете ли вы вообще вообразить, чтобы истинный мастер сказал клиенту или студенту: «Вот единственный правильный способ терапии», а потом просто закрыл за ним дверь и больше никогда его не видел? Конечно, нет. Отец так не поступал. Его терапия была непрерывным процессом, частью самой жизни, которую мы разделяли вместе.
Границы ученичества и сдержанность мастера.
Бросать учеников после короткой сессии — это совершенно безответственно. Отец никогда бы так не поступил. Студенты всегда были для него огромной, важной частью жизни. Но когда люди, приехавшие на неделю или две, пытаются доказать, что их поверхностные знания превосходят мои сорок лет жизни бок о бок с ним… Давайте всё же руководствоваться здравым смыслом. Я вовсе не хочу сказать, что те, кто учился у него, плохие терапевты. Среди них есть просто превосходные специалисты. Некоторые из них учились долго, и я отношусь к ним с огромным, искренним уважением. Но вы при всём желании не можете знать того, чего отец вам просто не показывал. А в семидесятые годы, как я сейчас понимаю, папа принял осознанное решение. Он решил быть гораздо более сдержанным в том, как именно он демонстрирует миру своё истинное видение психотерапии. Он давал ровно столько, сколько публика была способна унести, оставляя суть внутри семьи. От скепсиса к признанию Врач просто не имеет права указывать людям, как им жить, а потом исчезать из их судеб. Это недопустимо. Можно давать ученикам отдельные подсказки, делиться обрывками знаний, но невозможно передать им глубинную суть со словами: «Теперь я иду вам помогать». Так это не работает. Признаюсь честно: раньше я сама часто не верила пациентам отца. Его методы лечения казались слишком фантастическими, а истории — невероятными. Я была его дочерью и по-детски думала: «Ну, здесь точно всё преувеличено». Но я ошибалась. Это не было преувеличением. После его смерти, прямо во время мемориального семинара, началось то, что продолжается до сих пор. Мне очень интересно, повторится ли это на предстоящей конференции Эриксона. Сначала это был просто бесконечный, непрерывный поток, но люди шли и шли ко мне. Они специально искали меня, его дочь, только для того, чтобы рассказать свои подлинные истории спасения и подтвердить: всё, что делал мой отец, было чистой правдой.
Живое наследие и замкнутый круг.
На этих встречах люди подходили ко мне, предварительно перевернув свои бейджики, чтобы я не могла прочесть их имена. Им не нужны были чины и регалии — они хотели остаться просто людьми, которым папа спас жизнь. Они подходили, прикасались к моей руке, смотрели прямо в глаза и без долгих вступлений говорили одну и ту же фразу, почти дословно: «Я просто хочу рассказать тебе, что мне сказал твой отец». А затем они делились тем, что врезалось в их память на всю жизнь. Каждый из них неизменно добавлял: «Это изменило мою судьбу». Я видела, как у этих сильных, взрослых людей на глаза наворачивались слёзы. Рассказав свою историю и продолжая держать меня за руку, они тихо произносили: «Я просто обязана была сказать тебе это». После чего разворачивались и исчезали в толпе. В эти моменты я физически ощущала, как замыкается круг. Слова, которые когда-то тихо произнёс мой отец в своём кабинете в Финиксе, не умерли вместе с ним. Они навсегда стали частью существа этих людей, их плотью и кровью. Тайные тропы и ловушки памяти Дело ведь было совсем не в том, что пациент приходил к отцу в кабинет, садился на стул, озвучивал проблему, а папа тут же выдавал готовую «волшебную фразу». Это очередной миф. Я помню случаи, когда его слова со стороны казались абсолютно неуместными и лишёнными всякого смысла. Но эти фразы работали. Они были частью сложнейшего терапевтического процесса, который строился на подлинном знакомстве с личностью и установлении глубочайшего раппорта. Отец говорил что-то такое, что сознание пациента могло даже не запомнить, но на глубинном уровне по какой-то причине это подходило человеку идеально. Само пространство нашего дома участвовало в терапии. В кабинет отца вели два пути. Первый — простой и официальный, им пользовались почти все: люди заходили через входную дверь в гостиную, а когда наступало их время, проходили через столовую в кабинет, который располагался в дальней части дома. Но существовал и второй, тайный путь. Чтобы пройти им, нужно было из гостиной свернуть в коридор, пересечь родительскую спальню, а затем пройти насквозь мою детскую комнату — ведь это был единственный способ попасть туда. В самом конце моей спальни находилась дверь, которая вела прямиком в папин кабинет. В девяноста девяти процентах случаев эта дверь была заперта наглухо. Ею никто не пользовался, поэтому в углу возле неё вечно скапливались какие-то домашние вещи и коробки. Но однажды, когда мне было лет двенадцать или тринадцать, отец подошёл ко мне и тихо сказал: «Сейчас в кабинет зайдёт один пациент. Мне нужно, чтобы этот путь был свободен». Он хотел лично убедиться, что в моей комнате порядок, ничто не отвлекает и всё готово к сеансу. Мы вместе подошли к этой потайной двери, и мне пришлось убрать вещи и отпереть сложный засов, чтобы впустить человека с совершенно неожиданной стороны. Провокация окружением и язык пациента Мы всё подготовили, и тут я огляделась по сторонам и смущённо спросила отца: «Папа, может, мне стоит убрать со стен эти пин-ап плакаты из Playboy?» Тогда, в шестидесятые, эти плакаты были куда скромнее, чем сейчас, но для кабинета врача выглядели вызывающе. Отец посмотрел на меня с хитрой улыбкой и ответил: «Боже мой, дочка! Как ты думаешь, зачем, по-твоему, я вообще веду её в кабинет этим путём?» Этот случай открыл мне глаза на то, как работал его гений. Папа никогда не действовал по шаблону. Если терапия требовала встряхнуть сознание пациента, он использовал всё, включая подростковую комнату собственной дочери и её плакаты на стенах. Главный принцип отца заключался в том, чтобы говорить с человеком исключительно на его собственном языке. Если ты игнорируешь то, что действительно важно для пациента в эту секунду, или то, кем он является, контакт будет неискренним и фальшивым. Терапия просто не случится.
Утилизация сопротивления и миллионы горошин.
Помню, как однажды к нему в кабинет пришла очень полная женщина. Она грузно села в кресло и начала дежурно жаловаться на то, как сильно хочет похудеть. При этом на ней было надето приметное платье в крупный горошек. Отец выслушал её, а затем, уцепившись взглядом за её наряд, прямо спросил: «Скажи мне, зачем женщина с твоей комплекцией носит платье в горошек? Куда ни посмотри — везде горошины. Тысячи, миллионы горошин! На тебе буквально миллиарды этих кружочков, верно?» Он довольно долго и безжалостно разносил в пух и прах вкус этой дамы. Отец открыто иронизировал над тем, что человек с лишним весом умудрился визуально увеличить себя, нацепив на себя бесчисленное множество кругов. Когда он наконец закончил этот разгром, в кабинете повисла тяжёлая пауза. Женщина ошеломлённо молчала, переваривая услышанное, а потом тихо произнесла: «Ну… возможно, на самом деле я не так уж сильно и хочу худеть. Знаете, вы натолкнули меня на мысль. Может, мне это и не нужно». Папа спокойно выслушал её и ответил: «Что ж, в таком случае почему бы тебе прямо сейчас не поехать домой? Возвращайся ко мне через неделю, но с одним условием: ты должна специально набрать вес. Вот тогда мы, возможно, и начнём наш настоящий разговор». Она уехала. Её не было две недели, после чего она снова переступила порог кабинета, послушно набрав ещё пять фунтов. Она села в кресло, и на этот раз отец посмотрел на неё совершенно серьёзно и спросил: «Отлично. А теперь скажи: чего именно ты хочешь от меня на самом деле?»
Контроль над весом вопреки здравому смыслу.
В следующий раз она пришла уже в другом наряде — на ней больше не было того платья в горошек. Она неуверенно произнесла: «Я… кажется, я почти уверена, что всё-таки хочу похудеть». Но отец снова покачал головой: «Ну нет. Иди домой и набери ещё два фунта». Она послушно выполнила и это. Вернувшись, она уже твёрдо заявила: «Да. Теперь я окончательно убеждена, что хочу сбросить вес». Но папа оставался непреклонен: «Набери ещё два фунта, а потом мы, возможно, поговорим». В общей сложности по его указанию она набрала около пятнадцати фунтов. Для женщины, которая изначально весила под триста фунтов, эта прибавка не играла критической роли, но сама ситуация казалась абсурдной. И вот, когда она пришла в очередной раз, отец наконец спросил её: «Ну хорошо. Как ты думаешь, что именно ты мне сейчас доказала?» «Что?» — удивлённо спросила она. «Ты доказала мне и самой себе, что полностью контролируешь то, что попадает к тебе в рот. Ты можешь осознанно управлять своим весом». После этого, как я знаю, она легко и очень успешно прошла всю диету до конца. Но согласитесь: такой подход абсолютно противоречит привычному здравому смыслу. И отцу требовалось колоссальное профессиональное мужество, чтобы практиковать подобные методы и заставлять людей делать то, что сначала казалось безумием.
Загадочный мистер Икс.
Честно говоря, отцу не требовалось собирать всю свою смелость в кулак, чтобы практиковать такие методы. Для него это было естественным ходом мысли. Помню, у него был один пациент, которого моя жена никогда не видела вживую, но о судьбе которого до сих пор искренне сожалеет. Отец называл его «мистер Икс». Этот человек пришёл к отцу с тяжелейшим, подлинным посттравматическим стрессовым синдромом. Тут не могло быть никаких «если» или «но» — это была эхо перенесённой войны. Мистер Икс обратился к папе в отчаянной попытке хоть как-то собрать свою разрушенную жизнь по кусочкам. Я не знаю до конца, насколько успешным оказалось его лечение в итоге. Но у этого мужчины была одна невероятно раздражающая привычка. Ожидая своего приёма в нашей гостиной, которая служила приёмной, он постоянно лепил огромные, гигантские шары — то ли из жевательной резинки, то ли из всего, что попадалось под руку. Наша мама эту его привычку просто всем сердцем ненавидела. Семейное эхо войны Мистер Икс мало того, что лепил эти шары, так ещё и умудрялся незаметно прятать их в самых неожиданных местах по всей гостиной. Наша мама, заходя в комнату, чтобы поправить журналы на столике или прибраться, то и дело натыкалась на эти отвратительные «сюрпризы». Её терпению быстро приходил конец. Даже если мистер Икс в этот момент всё ещё сидел в приёмной, мама не сдерживалась и громко в сердцах говорила: «Это просто ужасно!» На что мистер Икс, ничуть не смущаясь, совершенно невозмутимо поддакивал ей: «Ужасно, ужасно, ужасно…» И это было единственное, что от него можно было услышать в ответ. Со временем эта сцена превратилась в нашу культовую семейную шутку. Именно из-за неё моя жена теперь так иронично относится к историям о «загадочном мистере Икс». Стоит мне где-то напортачить или повести себя неправильно, и жена начинает читать мне нотации, я просто прерываю её папиной фразой: «Ужасно, ужасно…». И мы оба начинаем смеяться.
Главный секрет: тяжелый труд вместо слепых техник.
Все эти странности мистера Икс никак не мешали папиной работе с ним. Пациенты открыто показывали нам, детям, свои недостатки, уязвимости и проблемы. И, уверяю вас, они все нам очень нравились. В нашей семье к ним относились с огромным теплом. Многие исследователи со стороны смотрят на методы отца как на прямые указания и приказы о том, что людям нужно делать. Но я убеждена: он никогда ничего им не навязывал. Отец просто создавал такие условия и так ювелирно выстраивал контекст, что правильное изменение становилось для пациента единственным естественным, следующим логическим шагом. И в этом нет никакой слепой «техники». Когда меня спрашивают, существовали ли техники Эриксона, я отвечаю: нет. Настоящее мастерство — это не заученные приемы. Это способность проделать колоссальную, тяжелую внутреннюю работу, чтобы по-настоящему понять конкретного человека и увидеть, что именно ты можешь предложить ему в эту секунду для его спасения. Манифест свободы и подлинная цель терапии Главная цель любой терапии — улучшить жизнь людей. Сделать её более полной, глубокой и гармоничной для них самих. Но с одним важнейшим условием: это не должно причинять вреда кому-то другому. Отец всегда считал, что единственный настоящий грех в этом мире — это использование другого человека без его искреннего согласия. Поэтому, когда говорят, что он «управлял» людьми — это слово нужно брать в жирные кавычки. Своим пациентам он никогда ничего не навязывал. Он просто предлагал им новые варианты выбора, которые идеально подходили под их уникальные потребности, расширяли их картину мира и обогащали восприятие. В этом и заключается суть настоящей, хорошей психотерапии. Отец выстраивал процесс так, чтобы спасительное решение всегда оставалось исключительно их собственной идеей. Он ювелирно организовывал контекст, подготавливал почву, а затем полностью доверял подсознанию человека и никогда не вмешивался. В этом и кроется сердце метода Эриксона: сделать так, чтобы люди обрели абсолютную независимость, безопасность и твёрдую приверженность своим собственным решениям. Решениям, которые подходят именно им. Ошибка подражателей: контекст вместо слепого копирования Меня это просто сводит с ума! Люди наслушаются историй об Эриксоне, а потом приходят и жалуются: «Ну, я же сделал всё точно так же, как он — буквально показал пациенту пальцем на луну, а это не сработало!» Конечно, это не сработает! Потому что без контекста это пустой звук. Нужна глубочайшая связь. Нужно сделать это правильно, в нужную секунду. А перед этим необходимо чертовски усердно потрудиться, чтобы вообще понять, что именно для этого конкретного человека будет правильным. Твоя задача как терапевта — ювелирно предложить это решение, а потом просто заткнуться. Замолчи и отойди в сторону. Позволь им взять то, что ты дал, переварить и сделать это своим собственным открытием. Людьми нельзя бездумно командовать. Даже такая простая вещь, как способность заставить человека вовремя моргнуть или сделать вдох в трансе — это не технический трюк. Это никогда не станет техникой. Это великое мастерство, которое рождается исключительно из подлинной человеческой связи.
Истинная магия слова.
Когда люди слепо верят в мифы, они полностью упускают суть. Они искренне считают, что вся эриксоновская психотерапия сводится к умению вовремя изречь некое «волшебное высказывание». На самом деле они совершенно не понимают его метода и, что самое грустное, не уважают то, чем этот метод являлся на самом деле. Да, отец действительно порой произносил слова, которые казались окружающим абсолютным волшебством и мгновенно исцеляли души. Но он никогда не бросал эти фразы на ветер, просто проходя мимо. За каждым таким «волшебным словом» стояли глубочайший контекст, доскональное знание человека, многолетний опыт и непрерывные размышления. Отец невероятно много думал о своих пациентах. Я искренне верю: связь, которую он умел устанавливать с людьми, была настолько мощной и осязаемой, что в момент её наивысшего напряжения любая произнесённая им истина проникала прямо в ваше сердце — безболезненно, глубоко и навсегда. Терапия против исцеления Никакие технические приёмы и даже сам гипнотический транс не являются сутью того, что происходило в кабинете. Настоящая суть заключается в том, насколько глубоко мы способны общаться друг с другом, ощущая сопричастность и искреннюю связь на тонком человеческом уровне. Именно эта способность сопереживать и соучаствовать была огромной частью папиного мировоззрения. Именно она рождала ту «магическую ауру», которую люди замечали вокруг него. Если вы не умеете общаться и устанавливать контакт на таком глубинном уровне, вы всё равно можете использовать потрясающие техники. Вы сможете помогать людям, снабжать их новой информацией, чему-то учить — и это будет работать. Но разница между обычной терапией и истинным исцелением огромна и жизненно важна. Терапия — это всего лишь внешние действия, то, что я или любой другой врач делаем с вами. А исцеление — это глубокий внутренний процесс. Это то, что вы, собрав все силы, в конечном итоге делаете с собой сами. Отец лишь помогал этому случиться.
В долгу перед будущим: почему эти воспоминания должны жить.
Врач может наложить гипс на твою сломанную руку. Но залечить эту кость должен твой собственный организм.
Только ты сам.
«Добро пожаловать. Я горжусь, что с нами Бетти и Ален Эриксон. Это не семинар и не тренинг — это событие. Вы отобраны как небольшая аудитория, потому что Бетти и Ален поделятся воспоминаниями об отце — молодым, энергичным, живым, но тогда ещё неизвестным».
Бетти Эриксон:
На протяжении многих лет я начинаю свои семинары со списка правил жизни отца. Потому что то, как сегодня изображают папу, вызывает во мне возмущение. Его представляют чуточку сумасшедшим, метафоричным, нежным, хрупким человеком, который никогда не был напористым и всегда говорил, что делать. Перед этой встречей я говорила со старшим братом. Он просто посмеялся и сказал: «Это не тот отец, с которым вырос я. И не тот, с которым выросла ты».
Диета, которая не нужна.
Когда мне было чуть за тридцать, я сидела у папы в гостях на подлокотнике его кресла. Он читал газету. Я сказала: «Папа, если ты такой замечательный психолог, почему не можешь дать мне диету, чтобы я похудела?» Он опустил газету, серьёзно посмотрел на меня и спросил: «Ты действительно хочешь диету, которая поможет похудеть?»
Я смутилась и ответила: «Нет».
Он снова поднял газету: «Вот и славно».
Игра со снегом.
В детстве папа обожал ходить в школу зимой по снегу. Он вставал очень рано, пока снег ещё девственно чист, чтобы быть первым. Но он шёл не по прямой, а постоянно менял направление — делал путь всё более извилистым и долгим. Затем прятался и наблюдал за людьми. Ему было интересно: как далеко он должен петлять от ворот школы, чтобы люди наконец перестали идти по его тропе и проложили свой собственный, более короткий путь? Он делал это год за годом. И это один из компонентов гениальности. Как говорил Эдисон: 1% вдохновения и 99% пота.
Детство в хижине и крытый фургон.
Папа был вторым из девяти выживших детей. Он родился в хижине с земляным полом, пристроенной к горе — так не пришлось строить заднюю стену, а гора служила отличной теплоизоляцией. Его отец был серебряным рудокопом. Когда папе было пять лет, мать решила, что в Неваде детей должным образом не обучить. Семья отправилась в крытом фургоне в Юту, а оттуда на поезде в Висконсин. Папа очень обрадовался: все ехали на Запад в фургоне, а он поехал на Восток. Это метафора всей его жизни — он всегда был уникален.
Полиомиелит и зеркало.
Он заболел полиомиелитом тем летом, когда окончил среднюю школу. Это изменило его жизнь.
Вот правдивая история, которую он рассказывал всю жизнь. Доктор сказал его матери: «Ваш сын не увидит утреннего солнца». Папа подслушал это и подумал: как врач может говорить матери такие жуткие вещи? Он попросил поставить в его комнате комод с зеркалом определённым образом — так, чтобы видеть восход и закат. Не уверена, что мать понимала зачем. Но он собирался доказать врачу, что тот неправ.
Сила воли: история моего отца.
Спустя чуть больше года после перенесенного полиомиелита он дожидался, пока все уйдут, переворачивал свою инвалидную коляску и полз по скошенным полям, где оставалась лишь острая стерня. Он упрямо двигался вперед, пока совсем не выбивался из сил. Когда он рассказал мне об этом, я не запомнила своего ответа, но одна его фраза врезалась в мою память навсегда. «Я хочу быть сильным, здоровым, хочу снова ходить», — говорил он. И когда ты чего-то страстно желаешь, нет ничего невозможного. Меня поразило, что ради своей цели он был готов абсолютно на всё. В детстве я совсем не понимала, что мой отец — инвалид. Я просто привязывала его ноги к педалям велосипеда обычными резинками, потому что иначе они соскальзывали, и мы ехали. Настоящее осознание пришло лишь в день моей свадьбы. Мы пошли к алтарю, я попыталась поймать ритм свадебного марша, но отец никак не мог идти со мной в ногу. Я растерянно посмотрела на него, а он тихо произнес: «Я не могу». И в ту секунду меня пронзила мысль: «Боже мой, мой отец ведь инвалид».
Ранние размышления и учеба.
В своих дневниках он часто размышлял о людях и о ценности времени. Он писал, что время — единственный наш истинный ресурс, который мы так беспощадно тратим на пустяки. Отчасти это понятные мысли двадцатилетнего юноши, ищущего смысл жизни. Но с другой стороны, в них была поразительная, зрелая наблюдательность. Он не просто смотрел на людей — он видел их суть, анализировал и фиксировал это на бумаге. Именно поэтому он так рано осознал губительность чрезмерной опеки. Он описывал женщину, которая настолько оберегала свою дочь, что лишала её полноценного опыта взросления. Удивительно глубокая мысль для столь молодого парня. Позже он поступил в колледж и совершил своё знаменитое путешествие на каноэ, о котором, впрочем, никогда не распространялся без лишних расспросов. Все эти годы он вёл подробный дневник на французском языке. Ни я, ни кто-либо другой не открывали его вплоть до самой его смерти. Удивительно, как отчетливо проступает сильная личность сквозь строчки этого простодушного, искреннего мальчика. Семья его была бедной, фермерской. Когда жена дяди Джулиуса предложила оплатить отцу учебу в колледже или медицинской школе на его выбор, он растерялся. Папа и его любимая сестра совершенно не знали светских манер. Чтобы не опозориться в городе, отец пошел в библиотеку и взял книгу по этикету. Там было написано: «Джентльмен, нанося визит, обязан быть в шляпе и перчатках». Они с сестрой тут же отправились в лавку и купили то единственное, на что хватило денег — простые белые хлопчатобумажные перчатки с вязаными манжетами. В таком виде он и приехал к дяде. Когда в доме распахнулась дверь, дворецкий со всей учтивостью принял его скромную соломенную шляпу, аккуратно вложил в нее эти рабочие белые перчатки и унес на серебряном подносе так, словно это был самый обычный день. Папу эта сцена согревала до самой старости: его встретили как равного, как настоящего джентльмена. Из этой истории можно делать любые выводы. Кто-то скажет, что мир полон добрых людей, ведь ему дали стартовый капитал. Но дядя дал только деньги на учебу — и на этом всё закончилось. Через всё остальное отец прошел абсолютно сам. Он даже содержал студенческий пансион, чтобы иметь хоть какую-то крышу над головой и содержать себя. Он сам выгрызал свое право на жизнь, и я ни в коем случае не хочу умалять его заслуг.
Пища для выживания.
В молодости отцу приходилось непросто. Богатым студентам, которые могли позволить себе жить в одном пансионе с ним, он всегда твёрдо говорил: «Еда — это просто еда, я могу съесть всё что угодно». Они были молоды, беспечны и постоянно подшучивали над ним. Студенты смешивали самые разные, порой совершенно несовместимые продукты в отвратительное месиво, а потом спорили и забивались на деньги: станет ли папа это есть? Только представьте, каково это — переступить через свою гордость, чтобы есть эту гадость. Смешать зелёную фасоль с шоколадом… Всё в одну тарелку. Как можно было на такое пойти? Отец рассуждал исключительно прагматично: «Еда есть еда. Она всё равно попадёт в желудок и там перемешается». И ведь он был прав, это чистый факт. Но главный урок, который я вынесла из этой истории, в другом: если ты чего-то страстно хочешь и тебе нужно выжить — ты сделаешь ради этого всё. Ты просто берёшь и делаешь.
Прошлое отца и первая семья.
О его первой жене, Хелен, я знаю немного. В нашем доме это не было запретной темой, просто прошлое казалось неважным — мы жили настоящим. Когда папа ушёл от неё, моей сестре Кэрол было всего два года, Лэнсу — пять, Берту — семь, а Ви — восемь. Совсем малыши. У Берта осталось много воспоминаний о матери, у Лэнса они были очень смутными, фрагментарными, а Кэрол, конечно, не помнила ничего. Отец принял тяжёлое решение: он уехал в Мичиган и забрал детей с собой. Ему отдали единоличную опеку, что для судов тех времён было поразительным, почти невозможным случаем. Позже, когда мне было за двадцать, отец рассказал мне, почему так вышло. Оказывается, отец Хелен на суде дал показания против собственной дочери. Папа всю жизнь был искренне и глубоко благодарен своему бывшему тестю за то, что тот честно выступил на стороне зятя и помог ему оставить детей у себя.
Невероятная история любви.
История знакомства отца с нашей мамой довольно известна в семье, но она каждый раз поражает меня. Это случилось на научной конференции в Университете Уэйна. Мама пришла туда со своим старшим братом — она тогда изучала психологию. Папа случайно посмотрел в окно, увидел её, идущую по улице, и уверенно произнес коллеге: «Вот на ком я женюсь». Приятель удивлённо спросил его: «И как её зовут?» Папа ответил: «Не знаю, но я выясню». Если вы сомневаетесь в том, насколько убедительным, харизматичным и проницательным мужчиной он был, просто послушайте, кем была мама. Она росла очень домашней, защищённой от мира девушкой. Средний ребёнок в строгой семье уважаемого адвоката и учительницы школы для глухих. Мама была настолько далека от быта, что за всю свою жизнь до замужества ни разу не приготовила ни одного блюда. Отец же был почти на 15 лет старше неё, после перенесённого полиомиелита ходил с тростью, и у него на руках было трое маленьких детей от первого брака. Абсолютно немыслимый союз для её круга. Но в день своего выпускного в колледже мама просто села к нему в машину, и они сбежали, чтобы тайно пожениться. У неё не было с собой ничего, кроме одежды, которая была на ней в тот момент. Только через три дня она осмелилась вернуться в родительский дом, чтобы забрать вещи из своей комнаты. Для меня это величайшее доказательство силы любви и невероятного дара убеждения, которым владел мой отец. Только представьте: сделать шаг в полную неизвестность! Хрупкая девушка, которая никогда не стояла у плиты, в один миг стала матерью для троих чужих малышей. И она потрясающе справилась с этим.
Врач, который нарушал правила.
Официальная медицинская организация и коллеги-психиатры его откровенно не любили. Он совершенно не вписывался в их рамки: не следовал академическим инструкциям, не искал одобрения начальства и играл только по собственным правилам. Да, мы в семье знали: папа нарушал все мыслимые каноны. Отец мог взять пациента и поехать с ним на прогулку в парк Энканто или на рыбалку. Иногда он и вовсе селил пациентов у себя дома или занимал для них комнаты в соседнем пансионе. Для традиционной, консервативной медицины того времени это было чистой ересью. Из-за своего подхода он оставался одиночкой, у него почти не было близких друзей среди местных врачей в Финиксе. Но его жизнь всё равно была удивительно насыщенной и полной. Помню, как уже взрослой я пекла торты на дни рождения для его пациентов. Тогда я даже не задумывалась, зачем это делаю — папа просил, мне было несложно, это приносило радость. Только годы спустя, оглядываясь назад, я поняла всю глубину его замысла. Это были глубоко одинокие, сломленные люди, которым за всю их жизнь никто никогда не пёк праздничного торта. Отец лечил их человечностью. Я искренне верю, что преподавание гипноза и гипнотерапии было истинным смыслом его жизни. Отец всегда искренне удивлялся, почему мир знает его как великого психотерапевта, но упускает из виду как специалиста по гипнозу — ведь именно исследованию транса он посвятил всего себя.
Высшая форма общения.
В кабинете отца не было ни одного пациента, который не служил бы для него источником искреннего профессионального интереса. Переступая порог папиного кабинета, вы тем самым давали негласное согласие учиться у него. А лучший способ учиться у Милтона Эриксона — это находиться в трансе. Отец довёл до совершенства то, что я считаю одним из его величайших даров миру — натуралистический, или повседневный транс. Этот транс обладал всеми свойствами глубокого классического гипноза, но возникал совершенно незаметно, прямо в процессе обычной беседы. Отец подробно объяснил этот феномен, он именно так учил и именно так исцелял. Это и была главная причина, почему он мог побуждать людей совершать поступки, которые со стороны казались безумием — например, выполнять странные терапевтические ритуалы со своей кроватью перед сном. Однажды я спросила его напрямую: «Папа, как тебе удается заставлять пациентов делать все эти странные вещи?» Он ненадолго задумался и ответил очень просто: «Они делают то, что я говорю, потому что чувствуют: я искренне забочусь об их благополучии. Они знают, что я мастер своего дела, и уверены, что я поступаю правильно ради них». Я убеждена: создать такой уровень абсолютного доверия в другом человеке без транса невозможно. Потому что транс — это и есть высшая форма общения. Палец и луна Его семинары и лекции по всему миру имели колоссальный успех. Благодаря им у отца появились преданные коллеги и единомышленники повсюду. Это компенсировало ему отсутствие друзей в самом Финиксе, где он и не пытался их завести. Местное медицинское сообщество было слишком ортодоксальным, отец принципиально не играл в их игры. Люди постоянно донимали его расспросами: «Что такое гипноз? Что именно вы делаете? Каковы ваши техники?» Многие потом жаловались: «Ваш отец никогда не отвечал на прямые вопросы!» Это неправда. Он отвечал. Но он игнорировал лишь те вопросы, ответы на которые обрастали бы ложными смыслами и искажениями в головах спрашивающих. Грегори Бейтсона и папу связывала многолетняя дружба. Бейтсон направлял к нему на обучение толпы своих лучших студентов. Однако спустя годы Грегори с горечью признавался, что порой жалел об этом. Многие ученики усваивали лишь внешнюю форму метода, полностью упуская его суть. Это очень похоже на известную притчу в дзен-буддизме: когда учитель указывает пальцем на луну, глупый ученик смотрит на палец, а не на саму луну.
Миф о «магии» и разрушение метода.
Поскольку многие студенты забывали смотреть на луну, они пытались превратить папины действия в сухую технику. Они никак не могли понять: отец учил их вовсе не техникам. Он учил их мастерству, умению видеть человека. Дело ведь не в том, как именно я показываю на луну, и не в моей руке. Дело в самой луне. Грегори Бейтсон видел, что многие его студенты совершенно неправильно всё поняли. Среди тех, кто проявил огромный интерес к методам отца в начале семидесятых, были Ричард Бэндлер и Джон Гриндер. Я не знала их близко. Это был 1972 год, у меня только что родилась дочь, и я приехала в Финикс, чтобы показать малышку родителям. Бэндлер и Гриндер оказались там в то же самое время. Мне даже довелось мельком попасть на самую первую видеозапись, которую они тогда сделали для своего исследования. Их главная идея, о которой немногие знают, заключалась в том, чтобы досконально изучить гениев, разложить их сильные стороны по полочкам и продавать эту «гениальность» массам. Что само по себе — чистый оксюморон. Гениальность невозможно поставить на конвейер. Отец, к слову, вообще не хотел, чтобы его записывали на видео. Наш близкий друг Герб в итоге едва уговорил его. Он сказал папе: «Если ты не позволишь нам сделать хорошую, качественную запись сейчас, то потом кто-нибудь другой снимет тебя кое-как, и профессионального архива просто не останется». Папа отнекивался: «Я слишком стар для этого». Он не хотел этих конвейерных съёмок, потому что понимал: камера не передаёт его настоящего. В итоге они записали сеансы транса на плёнку и начали скрупулёзно анализировать каждое его действие. На мой взгляд, именно тогда началось великое искажение и порча его наследия. Они брали каждое его предложение, разбирали по косточкам, сокращали и пытались доказать, будто абсолютно каждое папино слово имело колоссальный скрытый смысл. Папа был гением, это так. Но далеко не каждое его слово было судьбоносным. Большая часть его речи в трансе была тем, что сам он называл «шаблоном забалтывания» (patter). Это классический приём иллюзиониста: ты просто говоришь, чтобы отвлечь сознание пациента от своей истинной цели. Ты создаёшь приятный фоновый шум, терапевтическое пространство, чтобы подсознание человека могло спокойно выполнить нужную работу. Да, это многоуровневый процесс. Но повторюсь: в нём не было тайного смысла в каждом слове. Создатели НЛП уверяли, будто понимают папу лучше, чем он сам себя понимал. Это абсолютная неправда. Они его не понимали. Папа никогда бы не согласился с их выводами. Я лично наблюдала за ними в Финиксе во время съёмок и видела, как они конструируют теории, которые вообще не соответствовали действительности.
Легенда о мгновенном исцелении.
Ещё один огромный миф, окутавший имя отца — это так называемая «краткосрочная терапия». Сегодня модно писать, будто Эриксон исцелял людей щелчком пальцев, за один-два сеанса. Наша мама всегда глубоко возмущалась, когда слышала подобное. У отца было колоссальное, феноменальное терпение. С подавляющим большинством своих пациентов он работал годами, невероятно усердно и долго. Сказки о том, что человек приходил к нему со столетней травмой, а через час уходил абсолютно здоровым — это просто красивая легенда. Миф. Я помню, как одни и те же люди приходили в его кабинет год за годом. Я могла не знать их имён и диагнозов, но видела, сколько сил папа вкладывал в каждого. Пациенты были самыми разными. Кто-то из них так и не исцелился до конца, но отец помогал им настолько, насколько это вообще было под силу человеку. Как однажды сказал мне сам папа: «Всю тяжёлую работу пациенты должны сделать сами. Я лишь показываю им путь». И когда в спорах о 70-х годах мне говорят: «Тебя тогда не было рядом, ты жила своей жизнью и растила детей, ты не изучала его работу», я отвечаю: я видела изнанку его труда с самого детства. И я слишком хорошо знаю разницу между моим настоящим отцом и тем плакатным, мифическим образом, который из него попытались сделать. Кто знает отца лучше? Когда люди рассуждают о том, откуда я могла знать как мой отец выработал свой уникальный метафорический язык мышления, мне хочется спросить их в ответ: по какому праву вы сидите здесь и судите о моих отношениях с ним? Вы приехали к нему поучиться на неделю и решили, что разгадали его? Я знала его сорок лет — вплоть до самого дня его смерти. Так кто из нас знает его лучше? Мне заявляют, будто в семидесятые годы меня не было рядом. Опомнитесь, в 1970 году мне было далеко не два года! У меня был муж-военный, и когда его не стало, угадайте, куда я вернулась? Домой, к отцу. Я никогда не прекращала общаться с ним. Я знала своего отца в сороковые годы. Я знала его в пятидесятые — тогда я была подростком, и у нас случались размолвки, как это бывает во всех семьях, но я была рядом. Я знала его в шестидесятые и семидесятые. Он был моим отцом. По какому праву вы вообще задаёте мне подобные вопросы? Отец никогда не отгораживался от меня. Напротив, вся история моего замужества и возвращения домой была им срежиссирована, словно партия для симфонического оркестра, где он сам виртуозно выступал в роли дирижёра. Можете ли вы вообще вообразить, чтобы истинный мастер сказал клиенту или студенту: «Вот единственный правильный способ терапии», а потом просто закрыл за ним дверь и больше никогда его не видел? Конечно, нет. Отец так не поступал. Его терапия была непрерывным процессом, частью самой жизни, которую мы разделяли вместе.
Границы ученичества и сдержанность мастера.
Бросать учеников после короткой сессии — это совершенно безответственно. Отец никогда бы так не поступил. Студенты всегда были для него огромной, важной частью жизни. Но когда люди, приехавшие на неделю или две, пытаются доказать, что их поверхностные знания превосходят мои сорок лет жизни бок о бок с ним… Давайте всё же руководствоваться здравым смыслом. Я вовсе не хочу сказать, что те, кто учился у него, плохие терапевты. Среди них есть просто превосходные специалисты. Некоторые из них учились долго, и я отношусь к ним с огромным, искренним уважением. Но вы при всём желании не можете знать того, чего отец вам просто не показывал. А в семидесятые годы, как я сейчас понимаю, папа принял осознанное решение. Он решил быть гораздо более сдержанным в том, как именно он демонстрирует миру своё истинное видение психотерапии. Он давал ровно столько, сколько публика была способна унести, оставляя суть внутри семьи. От скепсиса к признанию Врач просто не имеет права указывать людям, как им жить, а потом исчезать из их судеб. Это недопустимо. Можно давать ученикам отдельные подсказки, делиться обрывками знаний, но невозможно передать им глубинную суть со словами: «Теперь я иду вам помогать». Так это не работает. Признаюсь честно: раньше я сама часто не верила пациентам отца. Его методы лечения казались слишком фантастическими, а истории — невероятными. Я была его дочерью и по-детски думала: «Ну, здесь точно всё преувеличено». Но я ошибалась. Это не было преувеличением. После его смерти, прямо во время мемориального семинара, началось то, что продолжается до сих пор. Мне очень интересно, повторится ли это на предстоящей конференции Эриксона. Сначала это был просто бесконечный, непрерывный поток, но люди шли и шли ко мне. Они специально искали меня, его дочь, только для того, чтобы рассказать свои подлинные истории спасения и подтвердить: всё, что делал мой отец, было чистой правдой.
Живое наследие и замкнутый круг.
На этих встречах люди подходили ко мне, предварительно перевернув свои бейджики, чтобы я не могла прочесть их имена. Им не нужны были чины и регалии — они хотели остаться просто людьми, которым папа спас жизнь. Они подходили, прикасались к моей руке, смотрели прямо в глаза и без долгих вступлений говорили одну и ту же фразу, почти дословно: «Я просто хочу рассказать тебе, что мне сказал твой отец». А затем они делились тем, что врезалось в их память на всю жизнь. Каждый из них неизменно добавлял: «Это изменило мою судьбу». Я видела, как у этих сильных, взрослых людей на глаза наворачивались слёзы. Рассказав свою историю и продолжая держать меня за руку, они тихо произносили: «Я просто обязана была сказать тебе это». После чего разворачивались и исчезали в толпе. В эти моменты я физически ощущала, как замыкается круг. Слова, которые когда-то тихо произнёс мой отец в своём кабинете в Финиксе, не умерли вместе с ним. Они навсегда стали частью существа этих людей, их плотью и кровью. Тайные тропы и ловушки памяти Дело ведь было совсем не в том, что пациент приходил к отцу в кабинет, садился на стул, озвучивал проблему, а папа тут же выдавал готовую «волшебную фразу». Это очередной миф. Я помню случаи, когда его слова со стороны казались абсолютно неуместными и лишёнными всякого смысла. Но эти фразы работали. Они были частью сложнейшего терапевтического процесса, который строился на подлинном знакомстве с личностью и установлении глубочайшего раппорта. Отец говорил что-то такое, что сознание пациента могло даже не запомнить, но на глубинном уровне по какой-то причине это подходило человеку идеально. Само пространство нашего дома участвовало в терапии. В кабинет отца вели два пути. Первый — простой и официальный, им пользовались почти все: люди заходили через входную дверь в гостиную, а когда наступало их время, проходили через столовую в кабинет, который располагался в дальней части дома. Но существовал и второй, тайный путь. Чтобы пройти им, нужно было из гостиной свернуть в коридор, пересечь родительскую спальню, а затем пройти насквозь мою детскую комнату — ведь это был единственный способ попасть туда. В самом конце моей спальни находилась дверь, которая вела прямиком в папин кабинет. В девяноста девяти процентах случаев эта дверь была заперта наглухо. Ею никто не пользовался, поэтому в углу возле неё вечно скапливались какие-то домашние вещи и коробки. Но однажды, когда мне было лет двенадцать или тринадцать, отец подошёл ко мне и тихо сказал: «Сейчас в кабинет зайдёт один пациент. Мне нужно, чтобы этот путь был свободен». Он хотел лично убедиться, что в моей комнате порядок, ничто не отвлекает и всё готово к сеансу. Мы вместе подошли к этой потайной двери, и мне пришлось убрать вещи и отпереть сложный засов, чтобы впустить человека с совершенно неожиданной стороны. Провокация окружением и язык пациента Мы всё подготовили, и тут я огляделась по сторонам и смущённо спросила отца: «Папа, может, мне стоит убрать со стен эти пин-ап плакаты из Playboy?» Тогда, в шестидесятые, эти плакаты были куда скромнее, чем сейчас, но для кабинета врача выглядели вызывающе. Отец посмотрел на меня с хитрой улыбкой и ответил: «Боже мой, дочка! Как ты думаешь, зачем, по-твоему, я вообще веду её в кабинет этим путём?» Этот случай открыл мне глаза на то, как работал его гений. Папа никогда не действовал по шаблону. Если терапия требовала встряхнуть сознание пациента, он использовал всё, включая подростковую комнату собственной дочери и её плакаты на стенах. Главный принцип отца заключался в том, чтобы говорить с человеком исключительно на его собственном языке. Если ты игнорируешь то, что действительно важно для пациента в эту секунду, или то, кем он является, контакт будет неискренним и фальшивым. Терапия просто не случится.
Утилизация сопротивления и миллионы горошин.
Помню, как однажды к нему в кабинет пришла очень полная женщина. Она грузно села в кресло и начала дежурно жаловаться на то, как сильно хочет похудеть. При этом на ней было надето приметное платье в крупный горошек. Отец выслушал её, а затем, уцепившись взглядом за её наряд, прямо спросил: «Скажи мне, зачем женщина с твоей комплекцией носит платье в горошек? Куда ни посмотри — везде горошины. Тысячи, миллионы горошин! На тебе буквально миллиарды этих кружочков, верно?» Он довольно долго и безжалостно разносил в пух и прах вкус этой дамы. Отец открыто иронизировал над тем, что человек с лишним весом умудрился визуально увеличить себя, нацепив на себя бесчисленное множество кругов. Когда он наконец закончил этот разгром, в кабинете повисла тяжёлая пауза. Женщина ошеломлённо молчала, переваривая услышанное, а потом тихо произнесла: «Ну… возможно, на самом деле я не так уж сильно и хочу худеть. Знаете, вы натолкнули меня на мысль. Может, мне это и не нужно». Папа спокойно выслушал её и ответил: «Что ж, в таком случае почему бы тебе прямо сейчас не поехать домой? Возвращайся ко мне через неделю, но с одним условием: ты должна специально набрать вес. Вот тогда мы, возможно, и начнём наш настоящий разговор». Она уехала. Её не было две недели, после чего она снова переступила порог кабинета, послушно набрав ещё пять фунтов. Она села в кресло, и на этот раз отец посмотрел на неё совершенно серьёзно и спросил: «Отлично. А теперь скажи: чего именно ты хочешь от меня на самом деле?»
Контроль над весом вопреки здравому смыслу.
В следующий раз она пришла уже в другом наряде — на ней больше не было того платья в горошек. Она неуверенно произнесла: «Я… кажется, я почти уверена, что всё-таки хочу похудеть». Но отец снова покачал головой: «Ну нет. Иди домой и набери ещё два фунта». Она послушно выполнила и это. Вернувшись, она уже твёрдо заявила: «Да. Теперь я окончательно убеждена, что хочу сбросить вес». Но папа оставался непреклонен: «Набери ещё два фунта, а потом мы, возможно, поговорим». В общей сложности по его указанию она набрала около пятнадцати фунтов. Для женщины, которая изначально весила под триста фунтов, эта прибавка не играла критической роли, но сама ситуация казалась абсурдной. И вот, когда она пришла в очередной раз, отец наконец спросил её: «Ну хорошо. Как ты думаешь, что именно ты мне сейчас доказала?» «Что?» — удивлённо спросила она. «Ты доказала мне и самой себе, что полностью контролируешь то, что попадает к тебе в рот. Ты можешь осознанно управлять своим весом». После этого, как я знаю, она легко и очень успешно прошла всю диету до конца. Но согласитесь: такой подход абсолютно противоречит привычному здравому смыслу. И отцу требовалось колоссальное профессиональное мужество, чтобы практиковать подобные методы и заставлять людей делать то, что сначала казалось безумием.
Загадочный мистер Икс.
Честно говоря, отцу не требовалось собирать всю свою смелость в кулак, чтобы практиковать такие методы. Для него это было естественным ходом мысли. Помню, у него был один пациент, которого моя жена никогда не видела вживую, но о судьбе которого до сих пор искренне сожалеет. Отец называл его «мистер Икс». Этот человек пришёл к отцу с тяжелейшим, подлинным посттравматическим стрессовым синдромом. Тут не могло быть никаких «если» или «но» — это была эхо перенесённой войны. Мистер Икс обратился к папе в отчаянной попытке хоть как-то собрать свою разрушенную жизнь по кусочкам. Я не знаю до конца, насколько успешным оказалось его лечение в итоге. Но у этого мужчины была одна невероятно раздражающая привычка. Ожидая своего приёма в нашей гостиной, которая служила приёмной, он постоянно лепил огромные, гигантские шары — то ли из жевательной резинки, то ли из всего, что попадалось под руку. Наша мама эту его привычку просто всем сердцем ненавидела. Семейное эхо войны Мистер Икс мало того, что лепил эти шары, так ещё и умудрялся незаметно прятать их в самых неожиданных местах по всей гостиной. Наша мама, заходя в комнату, чтобы поправить журналы на столике или прибраться, то и дело натыкалась на эти отвратительные «сюрпризы». Её терпению быстро приходил конец. Даже если мистер Икс в этот момент всё ещё сидел в приёмной, мама не сдерживалась и громко в сердцах говорила: «Это просто ужасно!» На что мистер Икс, ничуть не смущаясь, совершенно невозмутимо поддакивал ей: «Ужасно, ужасно, ужасно…» И это было единственное, что от него можно было услышать в ответ. Со временем эта сцена превратилась в нашу культовую семейную шутку. Именно из-за неё моя жена теперь так иронично относится к историям о «загадочном мистере Икс». Стоит мне где-то напортачить или повести себя неправильно, и жена начинает читать мне нотации, я просто прерываю её папиной фразой: «Ужасно, ужасно…». И мы оба начинаем смеяться.
Главный секрет: тяжелый труд вместо слепых техник.
Все эти странности мистера Икс никак не мешали папиной работе с ним. Пациенты открыто показывали нам, детям, свои недостатки, уязвимости и проблемы. И, уверяю вас, они все нам очень нравились. В нашей семье к ним относились с огромным теплом. Многие исследователи со стороны смотрят на методы отца как на прямые указания и приказы о том, что людям нужно делать. Но я убеждена: он никогда ничего им не навязывал. Отец просто создавал такие условия и так ювелирно выстраивал контекст, что правильное изменение становилось для пациента единственным естественным, следующим логическим шагом. И в этом нет никакой слепой «техники». Когда меня спрашивают, существовали ли техники Эриксона, я отвечаю: нет. Настоящее мастерство — это не заученные приемы. Это способность проделать колоссальную, тяжелую внутреннюю работу, чтобы по-настоящему понять конкретного человека и увидеть, что именно ты можешь предложить ему в эту секунду для его спасения. Манифест свободы и подлинная цель терапии Главная цель любой терапии — улучшить жизнь людей. Сделать её более полной, глубокой и гармоничной для них самих. Но с одним важнейшим условием: это не должно причинять вреда кому-то другому. Отец всегда считал, что единственный настоящий грех в этом мире — это использование другого человека без его искреннего согласия. Поэтому, когда говорят, что он «управлял» людьми — это слово нужно брать в жирные кавычки. Своим пациентам он никогда ничего не навязывал. Он просто предлагал им новые варианты выбора, которые идеально подходили под их уникальные потребности, расширяли их картину мира и обогащали восприятие. В этом и заключается суть настоящей, хорошей психотерапии. Отец выстраивал процесс так, чтобы спасительное решение всегда оставалось исключительно их собственной идеей. Он ювелирно организовывал контекст, подготавливал почву, а затем полностью доверял подсознанию человека и никогда не вмешивался. В этом и кроется сердце метода Эриксона: сделать так, чтобы люди обрели абсолютную независимость, безопасность и твёрдую приверженность своим собственным решениям. Решениям, которые подходят именно им. Ошибка подражателей: контекст вместо слепого копирования Меня это просто сводит с ума! Люди наслушаются историй об Эриксоне, а потом приходят и жалуются: «Ну, я же сделал всё точно так же, как он — буквально показал пациенту пальцем на луну, а это не сработало!» Конечно, это не сработает! Потому что без контекста это пустой звук. Нужна глубочайшая связь. Нужно сделать это правильно, в нужную секунду. А перед этим необходимо чертовски усердно потрудиться, чтобы вообще понять, что именно для этого конкретного человека будет правильным. Твоя задача как терапевта — ювелирно предложить это решение, а потом просто заткнуться. Замолчи и отойди в сторону. Позволь им взять то, что ты дал, переварить и сделать это своим собственным открытием. Людьми нельзя бездумно командовать. Даже такая простая вещь, как способность заставить человека вовремя моргнуть или сделать вдох в трансе — это не технический трюк. Это никогда не станет техникой. Это великое мастерство, которое рождается исключительно из подлинной человеческой связи.
Истинная магия слова.
Когда люди слепо верят в мифы, они полностью упускают суть. Они искренне считают, что вся эриксоновская психотерапия сводится к умению вовремя изречь некое «волшебное высказывание». На самом деле они совершенно не понимают его метода и, что самое грустное, не уважают то, чем этот метод являлся на самом деле. Да, отец действительно порой произносил слова, которые казались окружающим абсолютным волшебством и мгновенно исцеляли души. Но он никогда не бросал эти фразы на ветер, просто проходя мимо. За каждым таким «волшебным словом» стояли глубочайший контекст, доскональное знание человека, многолетний опыт и непрерывные размышления. Отец невероятно много думал о своих пациентах. Я искренне верю: связь, которую он умел устанавливать с людьми, была настолько мощной и осязаемой, что в момент её наивысшего напряжения любая произнесённая им истина проникала прямо в ваше сердце — безболезненно, глубоко и навсегда. Терапия против исцеления Никакие технические приёмы и даже сам гипнотический транс не являются сутью того, что происходило в кабинете. Настоящая суть заключается в том, насколько глубоко мы способны общаться друг с другом, ощущая сопричастность и искреннюю связь на тонком человеческом уровне. Именно эта способность сопереживать и соучаствовать была огромной частью папиного мировоззрения. Именно она рождала ту «магическую ауру», которую люди замечали вокруг него. Если вы не умеете общаться и устанавливать контакт на таком глубинном уровне, вы всё равно можете использовать потрясающие техники. Вы сможете помогать людям, снабжать их новой информацией, чему-то учить — и это будет работать. Но разница между обычной терапией и истинным исцелением огромна и жизненно важна. Терапия — это всего лишь внешние действия, то, что я или любой другой врач делаем с вами. А исцеление — это глубокий внутренний процесс. Это то, что вы, собрав все силы, в конечном итоге делаете с собой сами. Отец лишь помогал этому случиться.
В долгу перед будущим: почему эти воспоминания должны жить.
Врач может наложить гипс на твою сломанную руку. Но залечить эту кость должен твой собственный организм.
Только ты сам.
В этом интервью дочь Милтона Эриксона, Бетти Эриксон, делится личными воспоминаниями, которые существенно расходятся с популярным мифологизированным образом знаменитого психотерапевта. Главный вывод: реальный Милтон Эриксон был не «метафоричным и хрупким» мудрецом, а волевым, амбициозным, иногда жестким человеком, который прошел через тяжелый полиомиелит, выстроил карьеру вопреки консервативной медицине, а его методы терапии были результатом десятилетий упорного труда и глубокого знания пациентов, а не набора «волшебных техник» или мгновенных исцелений.
Перевод Ирина Кай
Перевод Ирина Кай
ОБЩЕСТВО С ОГРАНИЧЕННОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТЬЮ "ИНСТИТУТ ПСИХОЛОГИИ И ЭРИКСОНОВСКОГО ГИПНОЗА ИМЕНИ М.Р. ГИНЗБУРГА"
Юридический адрес: 123007, город Москва, ул Полины Осипенко, д. 22 к. 2
ИНН 9714077943
ОГРН 1257700310009
КПП 771401001
ОГРН 1257700310009
КПП 771401001
Навигация:
Для связи:
Институт психологии
и эриксоновского гипноза имени М.Р. Гинзбурга
и эриксоновского гипноза имени М.Р. Гинзбурга
ОСТАВИТЬ ЗАЯВКУ НА ОБУЧЕНИЕ
Заполните форму и мы свяжемся с Вами в ближайшее время